8
2017

Надежда Тэффи - Собрание сочинений. Том 2. Карусель. Дым без огня. Неживой зверь

categories: Бланки

СОДЕРЖАНИЕ:

  • Надежда Тэффи «Неживой зверь»
  • Надежда Тэффи - Том 2. Неживой зверь
  • Неживой зверь


неживой зверь тэффи краткое содержание

Аннотация: Весна Донжуан Кишмиш Катенька Приготовишка Брат Сула Дедушка Леонтий Подземные корни Троицын день Неживой зверь Книга Июнь Где-то в тылу. Тэффи. Дети. Неживой зверь. Тэффи Надежда Александровна.  Разве можно неживого зверя живым молоком поить! Он от этого пропадет. Ему нужно пустышного молока давать. Игрушечный баран - самый "живой" из всего "неживого". Если не брать во внимание "высеченного" мальчика, вскольз упомянутого в начале рассказа./

Мотались там пушистые комки пыли, висела черная, прокопченая паутина и бегали, шурша ножками, разные маленькие, пузатенькие и усатенькие. Лелька покрошил им пряника и привел Бубу, чтоб та удивлялась. Но Буба не удивилась. Она испугалась, засопела носом и заплакала. И Лельке стало страшно. Они убежали, взявшись за руки, и больше никогда в щель не заглядывали. Но уже ничего нельзя было поделать.

Печка была открыта, и стоило Лельке заснуть, как из нее вылезала всякая невидаль, нехорошая. Вообще спать было страшно. Укладывали рано — в восемь часов. Заставляли поворачиваться лицом к стене и закрывать глаза. Но Лелька глаз не закрывал. Нянька долго прибиралась и бубнила себе под нос, вспоминая все дневные обиды.

В церкву не ходи, лба не перекрести… Статочное ли дело… Бубнит, бубнит… А по стене бегают тени, зайцы, собаки и разные маленькие, пузатенькие, усатенькие.

Ждут, чтоб заснул, тогда прямо в сон прыгнут. Большие за обедом несколько раз повторили это слово. Буба спросила тетку, что это значит. Лелька уже не смел спрашивать, а ночью во сне все объяснилось само собой. Он вошел в большую пустую комнату, в которой уже несколько раз бывал во сне. Там стоял странный господин с длинным овечьим лицом, симпатичный и немножко сконфуженный.

Он держал в руке распоротую подушку и ел из нее перья, выгребая полными горстями.

Шкаф купе лорд инструкция по сборке

Ясное дело, что это и был бакалавр. На другой день, когда учительница заставляла повторить фразу: Учительница посмотрела на него рассеянно и ничего не ответила, а Лелька подумал: С тех пор бакалавр стал постоянным гостем всех снов.

Приходил на тоненьких ножках и угощал перьями. Было вкусно, если есть умеючи, полными горстями. А на Рождестве, когда Лелька заболел, так бакалавр и среди бела дня залезал к нему в кровать и воровал пух из подушки. Бубу к нему не пускали. Отделили его ото всех. Сидела одна нянька и рассказывала свою сказку. Она одну только и знала. Сказка была очень страшная — про девочку Путю, которая двадцать лет не росла и говорить не умела.

А ночью Путю подкараулили. Встала она из люльки, поднялась огромная, выше потолка, все поела, что в печке было, избу вымела, сделалась опять маленькой и спать легла. Понесла Путю мать в Почаев у угодников отмаливать. Пошла через мосточек, слышит голос: А Путя в ответ громким голосом: И за печкой затихали. И шлеп в воду… А на рассвете по стене маячила огромная тень. Это Путя мела избу. Наконец, выпустили в другие комнаты. Но мать остановила строго: Ты теперь уж большой.

Но Лелька посмотрел на сестрицу и не поверил. У нее были пухлые, отвислые щеки, надутый рот и, словно пальцем притиснутый, задранный нос. Так по-старому и осталось. От болезни Лелька ослаб и стал тихий. Приходил хромая и жаловался, что есть нечего. За печкой тоже произошла история: Не шуршали, не шелестели. Нянька вымела гусиным пером дохлых тараканов.

Зато по ночам стал кто-то всхлипывать из-за печки, из щелки, и тягучая тоска шла до самой Лелькиной кровати. Он лежал, закрыв глаза, и слушал. Постом повели в Зоологический сад. Зеленой травки, однако, не было, и Лелька смутно тревожился. Так привык думать, что в Зоологический сад идут по ярко-зеленой полоске, веселой и смешной.

Поехали на извозчике, все вместе. Буба на коленях у матери, он у няньки. Приехали, долго покупали какие-то билеты и толковали с важным человеком в зеленом поясе, который все знал, что в саду делается, и нарочно, из гордости, принимал равнодушный вид.

Прежде всего увидели в клетке белку. Она грызла орех и притворилась, будто не видит гостей. Лельке подумалось, что неприлично так остановиться и смотреть на чужую белку, и он отвернулся.

Видели за решеткой поганого человека с синим лицом, мохнатого. Он быстро моргал злыми глазами и протягивал узкую, бурую руку. Из-за большой загородки пахнуло навозом. Там понуро стояли большие горбатые коровы… Им, верно, тоже было худо. В маленьком квадратном прудочке купался какой-то нечеловек. Он нырял, выставлял из воды круглую усатую голову, мокрую, черную, громко кричал и нырял снова. Костистая грязная птица в смешных штанах деловито ходила в своей клетке.

Мать схватила детей за руки. Еще как-нибудь вырвутся… Это были самые страшные звери, свои, русские. И нянька засуетилась в коровьем страхе. Смотрели еще на какую-то гадину, придавленную круглой крышкой, из-под которой торчали только лапки с коготками. Лелька заскучал, отошел в сторону и увидел в пустой загородке одинокого зверя.

Зверь стоял прямо, сдвинув передние ножки и закинув голову, и смотрел вперед темными печальными глазами. Голова у него была мучительная.

К ней сверху приросли две длинные сухие ветки, тяжелые и, казалось, сейчас расколют лоб пополам. Зверь смотрел в даль, на узкую розовую полоску, отделяющую в сумерки небо от земли. Смотрел, как завороженный, тихо, недвижно, мучительно. Кругом мокрый, оттаявший снег с черными проплешинами и запах земляной гнили. А он смотрит туда, на розовую полоску.

Лелька задрожал и вскрикнул. Дома Буба стала играть в Зоологический сад и представляла черепаху, ползая по дивану.

Лелька не мог играть, сидел один и томился. На другой день после обеда вынесли маленького в гостиную. Все собрались вокруг, улюлюкали. Лелька подошел тоже и, как все, щелкнул языком и сказал: Приятно чувствовать свое превосходство. Могу, мол, говорить и по-настоящему, да ты не поймешь. Послали в детскую за погремушкой. В детской было тихо, особенно. Форточка была открыта и чуть-чуть постукивала.

Предисловие

Сумерки, как свет тающего снега, томили тоской. Что-то, чего не видно, притаилось здесь где-то и мучается.

Он почувствовал, что олень здесь. Рога длинные, ветвистые, давят и ломят голову, ножки сдвинуты, а глаза тоскуют на розовую полоску печального неба… Лелька прибежал в гостиную без погремушки и ничего не ответил няньке. На четвертой неделе поста водили в церковь исповедоваться. Лелька ничего не сказал священнику, а вернувшись домой, плакал. Мать увидела, приласкала мельком. Он заторопился и, не глядя в глаза, тихо сказал: Где же здесь олень?

Он чувствовал, что все равно, куда показывать. Она отстранила Лельку и встала. Лицо у него стало острое, как у мыши. Сидел в углу и думал об олене.

Как он стоит, сдвинув ножки, как сладко ему от муки и от розовой полоски. Стал сам уходить в детскую, слушал, как хлопает форточка, дышал сумерками талого снега и ждал оленя. Чувствовал его, но видеть не мог. Вот и были здоровы. Три дня перед Пасхой все ходили сердитые.

Мыли, чистили, попрекали друг друга, готовили. В субботу вечером Лелька зашел в кухню. Там злая, красная кухарка поворачивала на плите какой-то кусок, который шипел и плевался. Лелька юркнул на черную лестницу, подошел к раскрытому окну и взобрался на подоконник.

Тягучий запах гнилой земли, и белый сумрак, и там вдали розовая полоска, тусклая, но та самая. И та же самая сладкая тоска, как тогда у него, у оленя. По лестнице поднимался рослый парень в белом переднике, с окороком ветчины на голове. Взглянул на Лельку и вошел в кухню. Лелька встал на колени и перегнулся вниз.

В ушах звенели радостные тихие колокольчики. Зазвенели колокольчики, и ласковая печаль протянулась ближе. Кухарка подошла к окну, провела ладонью по подоконнику. Лезут тоже… ни раньше, ни позже… Троицын день Кучер Трифон принес с вечера несколько охапок свежесрезанного душистого тростника и разбросал по комнатам.

Девочки визжали и прыгали, а мальчик Гриша ходил за Трифоном, серьезный и тихий, и уравнивал тростник, чтоб лежал гладко. Вечером девочки побежали делать к завтрему букеты: Пошел и Гриша за сестрами.

Она всегда так дразнила. Повторит сказанное слово и прибавит: И никогда Гриша не придумал, как на это ответить, и обижался. Он был самый маленький, некрасивый и вдобавок смешной, потому что из одного уха у него всегда торчал большой кусок ваты. У него часто болели уши, и тетка, заведовавшая в доме всеми болезнями, строго велела затыкать хоть одно ухо. Девочки нарвали цветов, связали букеты и спрятали их под большой жасминовый куст, в густую траву, чтоб не завяли до завтра.

Гриша подойти не смел и приглядывался издали. Когда же они ушли, принялся за дело и сам. Крутил долго, и все ему казалось, что не будет прочно. Каждый стебелек привязывал к другому травинкой и обертывал листком. Вышел букет весь корявый и неладный. Но Гриша, точно того и добивался, осмотрел его деловито и спрятал под тот же куст. Дома шли большие приготовления. У каждой двери прикрепили по березке, а мать с теткой говорили о каком-то помещике Катомилове, который завтра в первый раз приедет в гости.

Непривычная зелень в комнатах и помещик Катомилов, для которого решили заколоть цыплят, страшно встревожили Гришину душу. Ему чувствовалось, что началась какая-то новая страшная жизнь, с неведомыми опасностями. Он осматривался, прислушивался и, вытащив из кармана курок от старого сломанного пистолета, решил припрятать его подальше.

Теперь, в предчувствии тревожных событий, Гриша спрятал драгоценную штучку в передней, под плевальницу. Вечером, перед сном, он вдруг забеспокоился о своем букете и побежал его проведать. Так поздно, да еще один, он никогда в саду не бывал. Все было — не то что страшное, а не такое, как нужно. Белый столб, что на средней клумбе его тоже удобно было колупать курком , подошел совсем близко к дому и чуть-чуть колыхался.

Поперек дороги прыгал на лапках маленький камушек. Под жасминовым кустом было тоже неладно; ночью там росла, вместо зеленой, серая трава, и когда Гриша протянул руку, чтоб пощупать свой букет, что-то в глубине куста зашелестело, а рядом, у самой дорожки, засветилась огоньком маленькая спичечка.

И на цыпочках пошел домой. В детской к каждой кроватке нянька Агашка привязала по маленькой березке. Гриша долго рассматривал, все ли березки одинаковые. Тихонечко поплакал и заснул. Утром подняли рано, причесали всех гладко и раскрахмалили вовсю. У Гриши новая рубашка пузырилась и жила сама по себе; Гриша мог бы в ней свободно повернуться, и она бы и не сворохнулась.

Девочки гремели ситцевыми платьями, твердыми и колкими, как бумага. Оттого что Троица, и нужно, чтоб все было новое и красивое. Заглянул Гриша под плевальницу. Курок лежал тихо, но был меньше и тоньше, чем всегда.

По дороге в церковь мать посмотрела на Гришин букет, шепнула что-то тетке, и обе засмеялись. Гриша всю обедню думал, о чем тут можно смеяться. Рассматривал свой букет и не понимал. Букет был прочный, до конца службы не развалился, и когда стебли от Гришиной руки сделались совсем теплые и противные, он стал держать свой букет за головку большого тюльпана.

Мать и тетка крестились, подкатывая глаза, и шептались о помещике Катомилове, что нужно ему оставить цыпленка и на ужин, а то засидится — и закусить нечем. Еще шептались о том, что деревенские девки накрали цветов из господского сада и надо Трифона прогнать, зачем не смотрит. Гриша смотрел на девок, на их корявые, красные руки, держащие краденые левкои, и думал, как бог будет их на том свете наказывать.

Дома снова разговоры о помещике Катомилове и пышные приготовления к приему. Накрыли парадную скатерть, посреди стола поставили вазочку с цветами и коробку сардинок.

Тетка начистила земляники и украсила блюдо зелеными листьями. Гриша спросил, можно ли вынуть вату из уха. Казалось неприличным, чтобы при помещике Катомилове вата торчала. Но тетка не позволила. Она уже вышла из-под липы, когда встретила Стешку, несшую ягоды на блюде.

Стешка шагала осторожно — нарочно, чтобы показать Лизе, что она умница. Лиза подошла к ней и, задыхаясь, сказала шепотом: Стешка сделала испуганное лицо, нарочно, чтобы няня заметила, и, ускорив шаг, пошла под липу. Лиза побежала в густые заросли крыжовника, повалилась в траву и громко всхлипнула. Теперь вся жизнь ее была разбита. Она лежала и, закрыв глаза, видела тонкую Стешкину косичку и грязную голубую тряпочку-завязушку, и худую Стешкину шею, черную, как палка.

А няня гладит ее и приговаривает: Вот ужо я тебе пеночек дам! Вот все и поправится! И снова слезы текут прямо в уши. Лизе стало уже немножко легче, да вдруг вспомнились пеночки.

Ничего этого не будет! Она и домой не пойдет. Она ляжет вот так на спину, как прачка Марья, когда померла. Закроет глаза и будет лежать тихо-тихо. Увидит Бог и пошлет ангелов за ее душенькой. А дома сядут обедать, и все будут удивляться: А она все молчит и ни на кого не смотрит. А мама вдруг и догадается! Ведь это она умерла! Вот и умерла она, вот и умерла. Гудит что-то, гудит все ближе, ближе… и вдруг — бац прямо Лизе в лоб.

Это толстый майский жук, пьяный от солнца, налетел, ударился и сам свалился. Лиза вскочила и бросилась бежать. Няня испугалась, смотрит ласково: И знаку никакого нету. Это тебе так показалось. Присядь, умница, присядь на скамеечку, вот я тебе сейчас пеночек дам, хороших пеночек.

Буду много супу есть, молоко пить и не помру. Приготовишка Лизу, стриженую приготовишку, взяла к себе на масленицу из пансиона тетка. Тетка была дальняя, малознакомая, но и то слава богу. Лизины родители уехали на всю зиму за границу, так что очень-то в тетках разбираться не приходилось.

Жила тетка в старом доме-особняке, давно приговоренном на слом, с большими комнатами, в которых все тряслось и звенело каждый раз, как проезжала по улице телега. И Лиза, замирая от страха и жалости, прислушивалась, как он дрожит. У тетки жилось скучно. Приходили к ней только старые дамы и говорили все про какого-то Сергея Эрастыча, у которого завелась жена с левой руки.

Лизу при этом высылали вон из комнаты. А иногда и прямо: А потом, когда маленькие подрастают, они оглядываются с удивлением: Где они, сговорившиеся и сплотившиеся против маленьких?

И где их тайна в этой простой, обычной и ясной жизни? У тетки было скучно. Лиза бродила по комнатам, слушала, как старый дом дрожит за свое существование, и ждала сына Колю. Когда дамы засиживались у тетки слишком долго, Лиза подымалась по лесенке в девичью. Там властвовала горничная Маша, тихо хандрила швея Клавдия, и прыгала канарейка в клетке над геранью, подпертой лучинками.

Маша не любила, когда Лиза приходила в девичью. Лицо у Маши отекшее, обрюзгшее, уши оттянуты огромными гранатовыми серьгами, падающими почти до плеч. Лиза смотрит на серьги с легким отвращением. Швея Клавдия щелкает ногтем по натянутой нитке и говорит, поджимая губы: Вот Марья Петровна пойдут и тетеньке пожалятся.

Лиза вся съеживается и отходит к последнему окошку, где живет канарейка. Канарейка живет хорошо и проводит время весело. То клюнет конопляные семечки, то брызнет водой, то почешет носик о кусочек извести. Будь она дома, она бы заплакала, а здесь нельзя. Поэтому она старается думать о чем-нибудь приятном.

Канарейка уронила из клетки конопляное семечко, Лиза полезла под стул, достала его и съела. Семечко оказалось очень вкусным. Тогда она вытащила боковой ящичек в клетке и, взяв щепотку конопли, убежала вниз. У тетки опять сидели дамы, но Лизу не прогнали.

Верно, уже успели переговорить про левую жену. Потом пришел какой-то лысый, бородатый господин и поцеловал у тетки руку. Тетка обиженно поджала губы: Это мой сын Коля.

Похожие книги на "Том 2. Неживой зверь"

Лиза сначала подумала, что тетка шутит, и хотя шутка показалась ей не веселой, она все-таки из вежливости засмеялась. Но тетка посмотрела на нее очень строго, и она вся съежилась.

Пробралась тихонько в девичью, к канарейке. Но в девичьей было тихо и сумеречно. За печкой, сложив руки, вся прямая и плоская, тихо хандрила швея Клавдия. В клетке тоже было тихо. Канарейка свернулась комочком, стала серая и невидная. В углу, у иконы с розовым куличным цветком, чуть мигала зеленая лампадка.

Лиза вспомнила о покойнике, который по ночам носит подарки, и тревожно затосковала. Швея, не шевелясь, сказала гнусавым голосом: Лиза, не отвечая, вышла из комнаты.

После обеда Маша повезла Лизу в пансион. Ехали в карете, пахнувшей кожей и теткиными духами. Окошки дребезжали тревожно и печально. Лиза забилась в уголок, думала про канарейку, как той хорошо живется днем над кудрявой геранью, подпертой лучинками.

Думала, что скажет ей классная дама, ведьма Марья Антоновна, думала о том, что не переписала заданного урока, и губы у нее делались горькими от тоски и страха. Может быть, она без ужина спать легла? Карета завернула в знакомые ворота. Лиза тихо захныкала — так тревожно сжалось сердце. Приготовишки уже укладывались спать, и Лизу отправили прямо в дортуар.

Разговаривать в дортуаре было запрещено, и Лиза молча стала раздеваться. Одеяло на соседней кровати тихо зашевелилось, повернулась темная стриженая голова с хохолком на темени.

Она даже порозовела, так весело стало. Сейчас Катя Иванова удивится и позавидует. У тети было ананасное мороженое! Катя молчала, только глаза блестели, как две пуговицы. Ты небось никогда не ела! Стриженая голова приподнялась, блеснули острые зубки и хохолок взъерошился.

И она повернулась к Лизе спиной. Лиза тихо разделась, сжалась комочком под одеялом, поцеловала себе руку и тихо заплакала. Весна Балконную дверь только что выставили.

Клочки бурой ваты и кусочки замазки валяются на полу. Лиза стоит на балконе, щурится на солнце и думает о Кате Потапович. Вчера, за уроком географии, Катя рассказала ей о своем романе с кадетом Веселкиным. Катя целуется с Веселкиным, и еще у них что-то такое, о чем она в классе рассказать не может, а скажет потом, в воскресенье, после обеда, когда будет темно.

Катя посмотрела на нее внимательно и крепко прижалась к ней. Но что же оставалось ей делать? Ведь не признаться же прямо, что у них в доме никаких мальчиков не бывает и что ей в голову не приходило влюбиться.

Это вышло бы очень неловко. Может быть, сказать, что она тоже влюблена в кадета Веселкина? Но Катя знает, что она кадета никогда и в глаза не видала. Но, с другой стороны, когда так много знаешь о человеке, как о Веселкине, то ведь имеешь право влюбиться в него и без всякого личного знакомства. Разве это не так? Легкий ветерок вздохнул свежестью только что растаявшего снега, пощекотал Лизу по щеке прядкой выбившихся из косы волос и весело покатил по балкону клубки бурой ваты.

Лиза лениво потянулась и пошла в комнату. После балкона комната стала темной, душной и тихой. Лиза подошла к зеркалу, посмотрела на свой круглый веснушчатый нос, белокурую косичку — крысиный хвостик и подумала с гордой радостью: Боже мой, какая я красавица!

И через три года мне шестнадцать лет, и я смогу выйти замуж! Там, у изголовья узкой железной кроватки, висел на голубой ленточке образок в золоченой ризке. Лиза оглянулась, украдкой перекрестилась, отвязала ленточку, положила образок прямо на подушку и побежала снова к зеркалу. Там, лукаво улыбаясь, перевязала ленточкой свою косичку и снова изогнулась. Вид был тот же, что и прежде. Только теперь на конце крысиного хвостика болтался грязный, мятый голубой комочек. Сердцем красавица, Кто ей поверит, Но и обман.

В романсах всегда так. А может быть, не так? Кто ей поверит, Ну, да! Обман — значит, обманут. И вдруг мелькнула мысль: Может быть, у нее никакого романа и нет. Ведь уверяла же она в прошлом году, что в нее на даче влюбился какой-то Шура Золотивцев и даже бросился в воду. А потом шли они вместе из гимназии, видят — едет на извозчике какой-то маленький мальчик с нянькой и кланяется Кате.

Тот самый, который из-за тебя в воду бросился?

Неживой зверь

Что же тут удивительного? Это он на извозчике такой маленький кажется. Ему уже двенадцать лет, а старшему его брату — семнадцать. Вот тебе и маленький.

Лиза смутно чувствовала, что это — не аргумент, что старшему брату может быть и восемнадцать лет, а самому Шуре все-таки только двенадцать, а на вид восемь. Но высказать это она как-то не сумела, а только надулась, а на другой день, во время большой перемены, гуляла по коридору с Женей Андреевой.

Лиза снова повернулась к зеркалу, потянула косичку, заложила голубой бантик за ухо и стала приплясывать. Лиза остановилась и покраснела так сильно, что даже в ушах у нее зазвенело. Вошел сутулый студент Егоров, товарищ брата. Он был вялый, серый, с тусклыми глазами и сальными, прядистыми волосами. Лиза вся замерла от стыда и тихо пролепетала: Он приостановился, хотел сказать еще что-нибудь, успокоить ее, чтобы она не обижалась и не смущалась, да как-то не придумал, что, и только повторил: Потом повернулся и пошел в комнату брата, горбясь и кренделяя длинными, развихленными ногами.

Лиза закрыла лицо руками и тихо, счастливо засмеялась. Он сказал — красиво!.. И он это сказал! Значит, он любит меня! Она выбежала на балкон гордая, задыхающаяся от своего огромного счастья, и шептала весеннему солнцу: Люблю студента Егорова, безумно люблю! Я завтра все расскажу Кате! И жалко и весело дрожал за ее плечами крысиный хвостик с голубой тряпочкой.

Летом В жасминовой беседке душно и томно от сладкого запаха. Прогудит шмель мандолинной струной, задрожит легким шорохом тонкий витой стебелек и затихнет. Травяной паучок висит, качается на своей липкой ниточке, слушает, как цветут цветы. В жасминовой беседке старая скамейка так густо обросла мохом и гнилушками, что стала будто живая, будто сама выросла из земли, как старый, размякший гриб. На скамейке две девочки: Это Лиза Кириллова, только что одолевшая ужасы науки приготовительного класса.

Девочки знают друг друга плохо, и беседа не клеится. Лизу смущает великолепие голубого банта в Люниной косе. Ей кажется, что Люня не может не презирать ее за драный передник и веснушчатый нос.

Но нужно как-нибудь выпутываться из тяжелого положения. Кроме того, она хозяйка и должна занимать гостью. Мы всегда в Горках живем, а в Горках театров нет. Я очень часто в театре бываю. На Рождестве нас возили в ложу, и потом еще была один раз, когда была совсем маленькая; только уж не помню… Вот мама, та еще чаще ездит.

Лиза молча дрыгает ногами. Лиза выпрямилась и гордо вскидывает голову: Конечно, для новеньких очень страшно. Вы бы, наверное, перетрусили. Марья Николаевна говорит мне: Даже нарочно другой локоть хотела положить, только некогда было.

Я ничего не боюсь! Как это вы так можете? У нас страшно строго. Если букву пропустишь или если клякса — сейчас выключат, и пропала на всю жизнь. Вы бы ни за что не могли. Люня из почтительности передвинулась на самый краешек скамейки. Лиза развалилась и гордо расправила дырявый передник, как старый ветеран свое доблестное знамя, простреленное в боях. Я всех на память знаю: Она вся съежилась, подавленная и растерянная, и даже голубой бант сконфуженно обвис.

Разве можно перебивать, когда называют фамилии. Теперь из-за вас я должна опять сначала начинать. Александрова, Андреева, Асланова, Бабару… Вот видите, как глупо перебивать, теперь я опять должна начать сначала: Да я могу и постоять. Лиза развалилась на всю скамейку, одну ногу перекинула на спинку, а другою болтала по воздуху. Люня робко, сложив руки, как масон на молитве, смотрела и слушала в благоговейном экстазе.

Ужасно трудно с вами разговаривать! Я устала, я буду спать. Если прилетит пчела, я ее прогоню. Лиза закрывает глаза и лежит тихо. Люня стоит, сложив руки, и старается не дышать. Что-то тихо щелкнуло, и задрожал листик. Это свалился сверху маленький жучок. Люня вздрогнула, испуганно скосила глаза на Лизу и погрозила жуку пальцем.

Томно и душно от сладкого запаха. Качается травяной паучок, слушает, как цветут цветы. Да, один раз я была счастлива. А когда оно пришло ко мне, я его не сразу узнала. Но вспомнила, какое оно должно быть, и тогда поняла, что я счастлива. Моей сестре — четыре. Мы долго бегали после обеда вдоль длинного зала, догоняли друг друга, визжали и падали. Теперь мы устали и притихли. Стоим рядом, смотрим в окно на мутно-весеннюю сумеречную улицу.

Сумерки весенние всегда тревожны и всегда печальны.

Искали с запросом:

Слушаем, как дрожат хрусталики канделябров от проезжающих по улице телег. Если бы мы были большие, мы бы думали о людской злобе, об обидах, о нашей любви, которую оскорбили, и о той любви, которую мы оскорбили сами, и о счастье, которого нет.

Но мы — дети, и мы ничего не знаем. Нам кажется, что зал уже совсем потемнел, и потемнел весь этот большой, гулкий дом, в котором мы живем. Отчего он такой тихий сейчас? Может быть, все ушли из него и забыли нас, маленьких девочек, прижавшихся к окну в темной огромной комнате? Около своего плеча вижу испуганный, круглый глаз сестры. Она смотрит на меня: И тут я вспоминаю мое сегодняшнее дневное впечатление, такое яркое, такое красивое, что забываю сразу и темный дом, и тускло-тоскливую улицу.

Я сегодня видела конку! Я не могу рассказать ей все о том безмерно радостном впечатлении, какое произвела на меня конка. Лошади были белые и бежали скоро-скоро; сам вагон был красный или желтый, красивый, народа в нем сидело много, все чужие, так что могли друг с другом познакомиться и даже поиграть в какую-нибудь тихую игру. Само солнце звенело в этой трубе и вылетало из нее златозвонкими брызгами. Как расскажешь это все! Да и не надо ничего больше. По моему голосу, по моему лицу она поняла всю беспредельную красоту этого видения.

И неужели каждый может вскочить в эту колесницу радости и понестись под звоны солнечной трубы? Фрейлейн говорит, что нужно за это платить. Оттого нас там и не возят. Нас запирают в скучную, затхлую карету с дребезжащим окном, пахнущую сафьяном и пачулями, и не позволяют даже прижимать нос к стеклу. Но когда мы будем большими и богатыми, мы будем ездить только на конке.

Мы будем, будем, будем счастливыми! И дело, по которому я пришла, не выгорело, и жара истомила меня. Кругом глухо, ни одного извозчика. Но вот, дребезжа всем своим существом, подкатила одноклячная конка. Лошадь, белая, тощая, гремела костями и щелкала болтающимися постромками о свою сухую кожу. Зловеще моталась длинная белая морда.

Безнадежно-унылый кондуктор подождал, пока я влезу, и безнадежно протрубил в медный рожок. И больно было в голове от этого резкого медного крика и от палящего солнца, ударявшего злым лучом по завитку трубы. Внутри вагона было душно, пахло раскаленным утюгом. Какая-то темная личность в фуражке с кокардой долго смотрела на меня мутными глазами и вдруг, словно поняла что-то, осклабилась, подсела и сказала, дыша мне в лицо соленым огурцом: Конка остановилась, подождала встречного вагона и снова задребезжала.

А на тротуаре стояла маленькая девочка и смотрела нам вслед круглыми голубыми глазами, удивленно и восторженно. И вдруг я вспомнила. Я еду на конке и могу познакомиться со всеми пассажирами, и кондуктор трубит, и горит солнце на его рожке.

Но где она, та маленькая девочка в большом темном зале, придумавшая для меня это счастье? А я живу… Зеленый праздник Лизавета Николаевна Будягина, носившая пышное звание младшей подбарышни помощника младшего секретаря, поднялась ни свет ни заря, пошла в березнячок, что рос тут же около дач и был столь рьяно посещаем, что даже издали в нем виднее были пустые бутылки и клочья бумаги, чем самые деревья.

Там Лизавета Николаевна обломила несколько веточек и, крадучись, чтобы не поймали хозяева, принесла их в свою комнатушку и прикрепила к стене у окошка. Потом принялась за свой туалет. Платье у нее было белое кисейное, как и полагается в Троицын день, но так как сшито оно было Клеопатрой Федотовной, что жила рядом у Сидорихи на верхах, а не настоящей портнихой, то и сидело как ему вздумается, а не как нужно.

Клеопатра Федотовна, положим, предлагала сшить по журналу, да журнал-то был года, так что все ее заказчицы предпочитали, чтобы уж она лучше фасонила из своей головы. Зеркальце у Лизаветы Николаевны было, к счастью, совсем маленькое — на один глаз, так что она и не знала, что у нее делается на спине и у пояса. Поэтому она весело улыбалась, взбивая волосы барашком.

Как-то раз сели обедать совсем без мамы. Та вернулась домой уже после супа и громко кричала еще из передней, что на катке было очень много народа. А когда она подошла к столу, папа взглянул на нее и вдруг треснул графин об пол. Он закричал еще что-то, но нянька схватила Катю со стула и потащила в детскую. После этого много дней не видела Катя ни папы, ни мамы, и вся жизнь пошла какая-то ненастоящая.

Приносили из кухни прислугин обед, приходила кухарка, шепталась с няней: А она ему… а он ей… Шептали, шуршали. Стали приходить из кухни какие-то бабы с лисьими мордами, моргали на Катю, спрашивали у няньки, шептали, шуршали: А она ему… Нянька часто уходила со двора.

Тогда лисьи бабы забирались в детскую, шарили по углам и грозили Кате корявым пальцем. А без баб было еще хуже. В большие комнаты ходить было нельзя: Портьеры на дверях отдувались, часы на камине тикали строго. И везде было "это": А в углу трещала огневица — печкина дочка, щелкала заслонкой, скалила красные зубы и жрала дрова.

Подходить к ней нельзя было: Все было неспокойное, не такое, как прежде. Жилось тихо только за сундуком, где поселился шерстяной баран, неживой зверь. Питался он карандашами, старой ленточкой, нянькиными очками, — что Бог пошлет, смотрел на Катю кротко и ласково, не перечил ей ни в чем и все понимал. Раз как-то расшалилась она, и он туда же, — хоть морду отвернул, а видно, что смеется. А когда Катя завязала ему горло тряпкой, он хворал так жалостно, что она сама потихоньку поплакала.

Ночью бывало очень худо. По всему дому поднималась возня, пискотня.

Краткие содержания.  Не живой ты, не можешь! А шерстяной баран, неживой зверь, отвечал всей своей мордой, кроткой и печальной: - Не могу я!

Катя просыпалась, звала няньку. Крысы бегают, вот они тебе ужо нос откусят! Катя натягивала одеяло на голову, думала про шерстяного барана, и, когда чувствовала его, родного, неживого, близко, засыпала спокойно. А раз утром смотрели они с бараном в окошко. Смотри, какой кот поганый! Нянька подошла, вытянула шею. Этакая любого кота загрызет! Она так противно выговаривала это слово, растягивая рот, и, как старая кошка, щерила зубы, что у Кати от отвращения и страха заныло под ложечкой.

А крыса, переваливаясь брюхом, деловито и хозяйственно притрусила к соседнему амбару и, присев, подлезла под ставень подвала.

1 comments on “Неживой зверь тэффи краткое содержание”

  1. Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, Ocr Longsoft Разве можно неживого зверя живым молоком поить! Он от этого.